Пленение схоластикой и освобождение софистикой. Или еще раз о «юридической» теории искупления

В статье Александра Буздалова выясняется, соответствует ли толкование догмата искупления в богословии митрополита Макария (Булгакова) святоотеческим образцам. Также в материале содержится попытка проследить логику заблуждения критиков владыки.

Макарий (Булгаков) (1816-1882), митрополит Московский и Коломенский


«Схоластика у западных еретиков заменила религиозную жизнь с ее разнообразными цветами чувства, с ее прекрасными порывами воли. В западном религиозном мышлении схоластика господствует: католики учатся по Фоме Аквинату, протестанты занялись религиозным мышлением ради него самого, без всякой связи с жизнью. Еще древнецерковные писатели упрекали еретиков в рационализме и западных еретиков в рационализме же начали упрекать православные богословы, начиная с А.С. Хомякова».

«…там идет речь об искуплении, об освобождении от наказания за оскорбление грехом правды Божией. Христианство обращается в какую-то бессмысленную торговую сделку с Господом Богом. Когда наше школьное богословие подпало под вредное влияние богословия западного, тогда у нас начали мудрствовать подобным же образом»1.

В последнем арх. Иларион Троицкий также следует за Хомяковым, не одних западных еретиков упрекавшим в этом «юридически-коммерческом», римо-иудаистическом рационализме, но утверждавшим, что и автор академического «Православно-догматического богословия» митрополит Московский Макарий «провонял схоластикой»2. С подачи Хомякова этот яркий образ настолько прижился, что «в настоящее время в русском богословии юридическое понимание искупления следует считать оставленным и влияние его преодоленным»3.

Справедливости ради необходимо сказать, что более сдержанную неодобрительную оценку рационалистически-схоластического способа изложения православной догматики митр. Макарием дали и такие авторитетные его современники, как святители Филарет (Дроздов) и Игнатий (Брянчанинов), что не просто добавляет критикам «юридической» теории основательности, но, казалось бы, и в самом деле снимает вопрос с обсуждения. Использование митр. Макарием во время своей работы инославных систематических изложений начал веры и заимствование их формы и отчасти терминологии косвенно отметил в своей рецензии и святитель Иннокентий Херсонский.

Однако, по мысли последнего, этот факт является достоинством, а не недостатком труда: западная богословская наука послужила не только образцом внешнего строя («ученой обработки»), но и, что называется, апагогически, или для последовательного опровержения (как, собственно, формулировались сами догматы во времена Вселенских соборов – в непосредственном отталкивании от лжеучений): «Самые иностранные богословские литературы, несмотря на их давнее развитие и вековые усовершенствования, не представляют, особенно в современности, творения с такими достоинствами, как православная догматика преосвященного Макария. Богословие, как наука, подвинута сим многоученым творением далеко вперед и много приобрело уже тем, что разоблачено в нем совершенно от схоластики и латинского языка <…> изображены со все силою <…> те догматы и положения, коими Православная Восточная Церковь отличается от всех прочих вероисповеданий христианских»4.

Как бы то ни было, но если сравнить «Православно-догматического богословие» и составленное на его основе учебное «Руководство по догматическому богословию» митрополита Макария с его же (тогда еще иеромонаха) ранней работой «Извлечение догматических мест из сочинений св. Димитрия Ростовского», то ни в общем плане изложения, ни в содержании существенной разницы не обнаруживается. Другое обстоятельство, которое не позволяет окончательно перевернуть эту страницу церковной истории, заключается в том, что все те догматики, катехизисы и экзегезы, которые были написаны с целью исправить недостатки труда преосвященного Макария (равно как и того же митр. Филарета), парадоксально обернулись другими и зачастую еще большими недостатками и уклонениями от святоотеческого учения. Так что, казалось бы, скептическое суждение свт. Игнатия об этом классическом учебнике по догматическому богословию неожиданно приобретает теперь новый смысл: «За неимением лучшей [книги] полагаю прислать “Богословие” Макария, которая много повреждена школьною [схоластической] системой…»5

* * *

Итак, рационализму схоластики («сухой односторонности», «безжизненной» логичности и подобным «ущербам» научной систематичности и прозрачности) новое русское богословие противопоставляет «полноту» и «комплексную» широту «опытного богопознания», церковную «жизнь с ее разнообразными цветами чувства, с ее прекрасными порывами воли», одним словом, христианский интуитивизм и иррационализм, свойственный, как утверждается, древнему православию и восточному богословию. Однако уже здесь новую школу ожидал свой подводный камень, оставшийся незамеченным. В настоящее время уже не являются секретом западные корни самого славянофильского интуитивизма, имеющего прямое отношение по крайней мере не только к святоотеческой мысли, с которой славянофилы были знакомы все же хуже, чем с немецким идеализмом (романтическим трансцендентализмом)6.

Собственно, свв. отцов Хомяков почти не цитирует, видимо, и в этом уповая на свою природную интуицию. «Закон чисто внешний и, следовательно, рассудочный, заступил место закона нравственного и живого, который один не боится рационализма, ибо объемлет не только разум человека, но и все его существо»7. Это типичное для шеллингианской и вообще романтической гносеологии противопоставление «живого» интуитивного знания «мертвой» рассудочности их оппонентов: и терминологически (не достает только определения своего эксклюзивного разумения как «органического», как в высшей степени «живого» и творческого, как актуализации Мирового Духа, или Ума, но он используется Хомяковым в другой статье из этого цикла),8 и по идее мифической целокупности «всего существа человека», то есть без православного, как такового, разделения нового и ветхого Адама, в результате чего неотъемлемой частью этого опытного интуитивизма («полноты человеческого духа»)9 и оказывается «живая органика» падшего естества, или совокупность греховных страстей и мнений. Что накладывает на богословие славянофилов явный романтический характер, в излишнем полемическом энтузиазме принятый русским богословием начала XX века за святоотеческий.

Храм Христа Спасителя, 19 век.
Обращение к догматическому богословию митр. Макария и показывает как первое отличие отсутствие этого «прекрасного» иррационального тумана, в котором (как бы в мистическом «облаке» Божественного присутствия) контрабандой можно протащить все, что угодно. Здесь идет самая прозаическая теологическая работа. У богослова нет никаких привилегированных отношений с Духом Истины, особой «опытной» близости к Богу, так что догматы уже не писаны для того, кто сделался «другом» и «сыном» Богу, а не просто работником. Здесь смиренно, именно как школяры, следуют непреложным образцам, пристально (с помощью циркуля и линейки классической логики) выверяют правильность каждого шага, соответствие эталонам «мер и весов», хранящимся в Священном Писании и Предании. «Только свет, с неба сходящий и проникающий всю душу человека, может указать ему [разуму] путь; только сила, даруемая Духом Божиим, может вознести его в те непреступные высоты, где является Божество. “Только тот может понять пророка, кто сам пророк”, – говорит св. Григорий-чудотворец…»10

Действительно, митр. Макарий, в отличие от Алексея Хомякова, «сам», конечно же, не был «пророком» и «чудотворцем», по праву восходящим в «неприступные высоты», потому что «премудрость Божия, тайная и сокровенная (см.:1Кор 2:7), доступна немногим и не принимается душевным человеком (см.:1Кор 2:14). Поэтому такие попытки остаются в основном убедительными словами человеческой мудрости (см.:1Кор 2:4) – они всегда определяются мировоззрением своего времени, ибо иначе не удовлетворяли бы современников и не достигали своей цели, поэтому же они скоро стареют и изменяются. Но относительный характер не уменьшает их значения: их необходимость выясняется из постоянной в них потребности, и они принимаются Церковью как труд человеческой мысли, поставленной на службу Божественному откровению»11. При этом не стоит забывать, что и к «премудрости Божией» всегда норовит примешаться такой «человеческий (душевный)» гнозис, который сам никогда не видит собственной детерминированности «мировоззрением своего времени», но именно себя и считает «премудростью Божией».

В этой связи снова хочется обратить внимание на новый смысл критического суждения о сочинении митр. Макария его более маститого современника (на этот раз митр. Филарета), который неожиданно оказывается куда более подходящим к его последующим оппонентам: «Да будет позволено предложить еще, чтобы при составлении доводов на какую ? либо истину или разрешения вопроса усилено было и значительное внимание на то, имеет ли известная мысль строгое догматическое значение, или происхождением своим обязана свободному благочестивому созерцанию, или есть только нравственное применение догмата, и чтобы соответственно сему каждая мысль принята была в свойственной ей мере силы и выражена была с точностью, ей свойственной, дабы неопределенное выражение одной истины не бросало тень на другую»12. На наш взгляд, как раз в этом компоненте и заключается преимущество догматики митр. Макария перед его оппонентами: не потому что у первого все в этом отношении было безупречно, но потому что настолько усугубились именно эти недостатки в позднейших работах.

Справедливо пренебрегая низменной корыстью и кощунственным юридизмом западной схоластики, русский всеобъемлющий богословский волюнтаризм противопоставляет ему «древнецерковное богословие», которое «было проникнуто совсем иными идеями. Там господствовала идея обновления естества человеческого, идея его обожения через воплощение Сына Божия. Грех – это не преступление, а болезнь, тление природы, которое внутренне связано со страданием, тогда как освобождение от греха, от тления дает блаженство. Сама добродетель есть блаженство, а грех есть страдание. И вот замечательно, что в богослужении нашем на каждом шагу встречаешься с этими именно мыслями. Наше богослужение – это живая стихия древне-церковного святоотеческого возвышенного богословия.

Кто сколько-нибудь знаком с древнецерковным учением о спасении, тот в каждой почти молитве, в каждой почти стихире будет слышать отзвуки этого именно высокого учения»13. То есть свои «мысли», «идеи» и «учение» (а не сплошная «живая стихия») в «древнецерковном богословии» все-таки были, и противопоставляются скорее различные типы гносеологии, потому что во всяком познании (и богословие не исключение) не обойтись без «сухой» систематизации как необходимого научного базиса, или как раз без «схоластики». Противоречивость этой критики синодальной схоластики за саму ее «схоластичность» (рациональную строгость) со стороны неославянофильского богословия очевидна. «Исторические обстоятельства очень скоро побудили христианскую Церковь точнее определить те или другие предметы в своем учении.

Обстоятельства эти были созданы прежде всего той исторической средой, в которую вступило христианство. Эта историческая среда очень скоро заявила себя, как нечто особенное, как некоторая противоположность христианству, и христианство должно было так или иначе определить свои отношения к этой исторической среде»14. Так неужели к началу ХХ века произошли столь принципиальные изменения в «исторической среде», что единомыслие отошло на второй план, стало не столь существенным для Церкви? Вряд ли возможно всерьез это утверждать. Поэтому, строго говоря, только к «коммерческо-юридическому» содержанию синодальной «схоластики» могут быть уместными претензии «органического» богословия.

* * *

Еще раз напомним, категорически отрицается (как западно-еретическое, или испытавшее влияние такового) толкование догмата искупления как «освобождения от наказания за оскорбление грехом правды Божией». Подлинно же православным смыслом искупления объявляется «идея обновления естества человеческого, идея его обожения через воплощение Сына Божия». То, что в Священном Писании все эти торгово-правовые термины и образы в огромном количестве присутствует, нет нужды напоминать, и на них здесь мы не будем ссылаться по той простой причине, что отрицается, как правило, не сама эта терминология, но буквальное ее понимание (хотя звучит и аргумент неправильного синодального перевода).

Юридические термины, согласно интуитивному богословию, нужно понимать как аллегории, как металогический язык притчи, адаптированной к воспринимающему сознанию и потому лишь приблизительно выражающий суть, более сложную и вообще лежащую совсем в другой (нравственной) области. Поэтому мы сосредоточимся именно на толкованиях, чтобы сравнить синодальную и святоотеческую экзегезу, потому что именно искажение второй и вменяется первой в вину новой теорией, позиционирующей себя возрождением второй, исконно церковной, к которой Богу не нужно «приспосабливаться» как к «разумению людей грубых», способных воспринимать лишь «антропоморфические» образы.

Основные аргументы критики юридической теории искупления таковы: Бог неизменяем. Сущность Бога есть любовь (а не правда), которая никогда не переходит во вражду к согрешившим. Крест Христов – это жертва любви со стороны Бога, а не жертва Божьему правосудию. Грех – это болезнь (а не преступление). Спасение состоит во внутреннем изменении человека (исцелении души) и изменении (освящении) его жизни, а не во внешнем (формальном) его оправдании перед Богом как «мировом соглашении» с Ним. Правовые отношения между Богом и человеком невозможны как предполагающие относительное равенство сторон, невозможное между Творцом и тварью.

Для начала обратим внимание на подтверждение «юридической» теории искупления святоотеческими цитатами у самого митр. Макария15, на которые не то чтобы не обращается внимания его критиками, но которые опровергаются теми же аргументами (неточность перевода либо «антропоморфическая» аллегоричность).

Распятый Иисус Христос. В.М. Васнецов
Кроме того, укажем на ряд работ этого же периода, посвященных догмату искупления, где достаточно, на наш взгляд, убедительно показывается соответствие этой теории ортодоксальному учению: это переписка митр. Вениамина ФедÑ