Батюшка Мефодий любвеобильнейший монах, удивительный человек, незаурядный собеседник и превосходный рассказчик. Он поделился воспоминаниями о своём детстве, о том, как попал на Валаам, о монашеском пути, послушаниях и работе Центра «Свет Валаама». Его духовный опыт особенно ценен как братьям, так и всем православным людям.

Надеемся, что это долгожданное для нас интервью подарит и вам радостные минуты, принесёт духовную пользу, и, конечно же, сподвигнет помолиться о всеми любимом батюшке из Македонии.

— Батюшка, добрый день, благословите. Мы знаем, что Вы выросли в глубоко православной семье. Расскажите нам, пожалуйста, о Ваших предках и родителях. Как они хранили православную веру в тяжелейшем XX веке?

— Что вам сказать, наилюбимейшие отцы и братья… Род у меня, действительно боголюбивый. Особенно мой дедушка Пётр, отец моей матери. У него было восемь детей: семь дочерей и один сын. Самая старшая его дочь — это моя мама, а я — самый младший его внук. Дедушка был очень благочестивый, великий молитвенник, семьдесят лет прослужил Господу.

В детстве он водил меня в храм на службы, я пономарил, носил свечу перед священнослужителями. Я даже сподобился быть рядом с ним, когда он предал свою душу Господу — на моих руках умер дедушка Пётр. А потом мы уехали с родителями в столицу (город Скопье. — прим.ред.). Тогда, несколько оскудела у меня вера, немного я удалился от Бога. Но, та закваска, то начало, которое дедушка мне положил сопровождало меня всю жизнь.

Мои родители тоже были благочестивыми людьми, отец всю жизнь провёл в трудах. У меня сейчас есть племянник, который носит его имя, он очень похож на отца, такой же трудолюбивый, кроткий и очень тихий.

А моя матушка была швеёй, шила с тринадцати лет. Когда я ушёл в монастырь, она очень тяжело восприняла мой уход, хотя сначала благословила.

Потом отец рассказывал, что она плакала по два, три часа, вопрошала к Матери Божией: «Почему Ты забрала самого любимого, младшенького?! Теперь, я никогда его не увижу!» Плакала, заливалась слезами.

И однажды ей было видение — Матерь Божия явилась столпом от земли до неба и говорит: «Вот он, твой сын, на Моей ладошке. У него всё хорошо!» Мама, увидев это, перестала плакать, и всю жизнь потом шила облачения, фелони, священнослужителям.

В целом среди моих предков было много праведных людей, а я похоже, один из самых грешных представителей своего рода.

— Облачения шила вручную или на машинке?

— Она умелица была, всё могла делать.

— А на Валаам она приезжала?

— Да, приезжала в 1997 году, в день 100-летия после первого чудотворения от Валаамской иконы Божией Матери, Пресвятая Богородица «пригласила» мою маму… Это случилось по благословению приснопамятного Святейшего Патриарха Алексия II, мои родители и родители отца Наума тогда приехали на Валаам.

Они молились на праздничной Всенощной, а я помазывал народ Божий. И маму я тоже помазывал елеем. Всю мою жизнь Пресвятая Владычица Богородица оберегает и покровительствует мне и моей семье.

У меня в келье есть две фотографии, как два Ангела предстоят Валаамской Божией Матери. Во время моего директорства в Валаамской Воскресной школе, ко мне приходило очень много детишек, и когда я был совсем уставшим, и не мог со всеми ними общаться, то давал им эти фотоальбомы.

Вообще фотографий в моей келье скопилось очень много, потому что все паломники, которые приезжали на Валаам и пересекались со мной, потом дарили свои фотографии.

И вот, во время одного из таких приходов детишек, вдруг одна маленькая девочка говорит: «Здесь Ангелы, Ангелы!» Открывает она альбом, а там у Валаамской иконы Божией Матери стоят два Ангела с крыльями. Девочка пяти-семи лет увидела Ангелов, она и сама чистая как ангелочек, и радостно так заголосила: «Ангелы, Ангелы!» Смотрю, действительно. А я по грехам своим и не замечал…

А вторую фотографию… Кто снимал и кто мне её подарил, я уже не помню. Это тоже случилось в 1997 году, во время богослужения, когда прославляли Валаамскую икону Божией Матери. Раньше, в центре храма преподобных Сергия и Германа стоял аналой с иконой. Снимок сделали с хоров храма (там тогда был клирос). На ней чётко видно — два мальчика в белых подрясниках с чёрными ремнями стоят у иконы Божией Матери. Хотя во время службы я никаких мальчиков в белых подрясниках не видел.

— Среди Ваших родных только Вы в монашеском чине?

— В прошлом году, 25 декабря, на день святителя Спиридона Тримифунтского, тётя Милка, моя няня в детстве, самая младшая сестра моей матери, приняла постриг в честь блаженной Матроны Московской.

— Батюшка, почему Вы приняли решение стать монахом? Что Вас к этому сподвигло?

— Призвание к монашеству у меня присутствовало с детства. Мне было свойственно стремление к уединённости, одиночеству, богомыслию. Моё любимое Евангелие — это Евангелие от Иоанна. Я читал его примерно с двенадцати лет и сильно плакал, мне очень хотелось угодить Господу. Каждого в своё время Господь призывает, одного пораньше, другого попозже.

Но, сами понимаете, мирская жизнь, университет, другие дела, конечно, удаляют человека от этого.

Как апостол Павел говорил: «Господь от утробы матери призвал меня» (Гал. 1:15). Мне кажется, каждому монаху это призвание свойственно, он его чувствует. Это Божественный огонь, пламя, которое Господь зажигает в каждом человеке. Это всё Промысел Божий.

— А на Валаам во сколько Вы попали?

— В 31 год.

— При Ваших постригах (иноческом и монашеском), владыка Панкратий дал Вам очень красивые и редкие имена (Македоний и Мефодий), первый был сирийским пустынником, а второй — апостолом славян. Вы не задумывались, почему игумен выбрал для вас именно эти имена?

— Владыка хотел поменять моё мирское имя (до пострига отца Мефодия звали Венко. — прим. ред.). Когда он открыл календарь, увидел: Македоний — человек, который родился в Македонии, — «подходит к нему». Но он не знал, что преподобный Македоний, сирийский пустынник, празднуется 6 февраля, в день, когда мы вместе с ним приехали на Валаам. Я его спрашивал потом: — А Вы знали, что преподобный Македоний празднуется 6 февраля? — Нет, я выбрал, потому что Македоний — человек из Македонии. Всего три месяца я пробыл в иноческом чине с этим именем.

— У меня сложилось впечатление, что сейчас, живя уединённо на Светлом острове, Вы пытаетесь подражать этому «сирийскому» подвижнику…

— Ну, далеко мне пока до сирийского пустынника (смеётся). Надеюсь, что лет через десять станем настоящими пустынниками, если доживём.

— А как Вы попали в Троице-Сергиеву лавру?

— Без Промысла Божия я бы не смог туда попасть. На днях я как раз рассуждал об этом. Весь мой путь до России меня просто Ангелы несли. Потому что такие события, такие совпадения, человеку невозможно срежиссировать. Если бы я попал в одно место на пять минут позже, то уже не был бы в России. Всё было расписано по минутам, заранее!

Сперва я хотел поехать на Афон и стать там монахом. Я получил благословение от архимандрита Георгия, игумена Григориатского монастыря, и приехал на подворье в Салоники, где прожил двенадцать дней. С проигуменом монастыря иеромонахом Панаратосом мы пошли в Министерство Северной Греции, чтобы получить диамонитирион (разрешение, виза на посещение паломниками Святой Горы Афон. — прим. ред.). Там сотрудница Министерства берёт мой паспорт, смотрит — славянин, с раздражением вышвыривает и говорит: «Охи». Отец Панаратос подбирает мой паспорт и говорит: «Что Вы делаете? Этого человека пригласил архимандрит Георгий, игумен Григориатского монастыря!» А игумен любого афонского монастыря имеет безупречный авторитет, такой же, как у министра Греции.

Мы решили пойти на следующий день. Но всё в точности повторилось. Та же женщина снова швыряет паспорт мне в лицо и кричит: «Охи».

Отец Панаратос берёт мой паспорт, ему неудобно. И опять говорит: «Что же Вы делаете?! Мы его пригласили! Архимандрит Георгий его пригласил!» «О́хи, о́хи», — только и повторяет она.

Тогда он начал узнавать, что это за «сумасшедшая» женщина, которая не пускает меня на Афон? Выяснилось, что её муж был лётчиком. А Греция входит в НАТО. И когда-то её мужа сбили над Вьетнамом русские лётчики. Поэтому она славян категорически не воспринимает. Но благодаря ей я и попал в Россию! Очень ей благодарен! Я бы сейчас до сих пор оливки у Григориатского монастыря собирал (смеётся).

Тогда архимандрит Георгий мне говорит: «Ну, подождите, вернитесь в Македонию, изучайте греческий язык… Через полгода, как она уйдёт, мы Вас возьмём». Я сказал: «Но я же уже попрощался с родителями, с карьерой, со страной… Благословите меня тогда поехать в Россию». Он говорит: — Вы кого-нибудь в России знаете? — Да. — Кого именно? — Батюшку Иоанна Кронштадтского и Серафима Саровского. Он с улыбкой сказал: «Хорошие у Вас друзья, значит всё получится». Так, с его благословения я поехал в Россию. Через Грецию я приехал в Болгарию, где тоже никого не знал. В центре Софии пришел в храм святителя Николая Чудотворца. И спрашиваю там бабулю за свечным ящиком: «How can I go to Russia?» Это всё что я мог ей сказать.

— Что? Russia, Россия? — Россиюшка! — умоляющим голосом говорю ей. Она взяла бумагу и написала: «Иеромонах Лонгин, поезд в 19.20, такой-то вагон…Иди! Осталось 20 минут, догоняй его!» Я взял такси, и на вокзал.

Там вижу такой солидный русский молодой священник в подряснике, и человек пятьдесят провожающих его людей. Я последний к нему подошёл. Он спрашивает: — А Вы кто такой? — How can I go to Russia?!

Он так посмотрел на меня с ног до головы, позвал человека из группы его провожающих и говорит: «Помоги ему», и прыгнул в поезд. А человек, которому он «вручил» меня, оказался послом России в Болгарии. Он вскоре сделал мне визу, и через три дня я уже был в России!

Если бы бабуля не написала мне номер поезда или опоздал бы на пару минут, — вряд ли я попал бы в Россию таким образом и в такое время. Как я узнал потом, иеромонах Лонгин заканчивал духовную академию в Софии и был в Болгарии последний раз. Сейчас он митрополит Симбирский и Новоспасский.

Визу я получил 19 августа, в день Преображения Господня (у нас же Преображенский монастырь), а 21 августа уже был в Москве. Иеромонах Лонгин меня встретил. Заходим в метро, а там идёт толпа в пятьсот человек, и кричат: «Руцкой президент! Руцкой президент!» Я тоже кричу: «Руцкой президент, Руцкой президент…» Отец Лонгин мне говорит: «Не кричи, это не наш президент» (была годовщина путча 18–21 августа 1991 года. — прим. ред.). Толпа вынесла нас из метро, затем мы приехали в Троице-Сергиеву лавру. Меня поселили в келью. Знаете, с кем? С отцом Геронтием. Представляете, с моим будущим духовником! Он приехал на неделю с Валаама в Лавру помолиться. А я всё время думал: «Господи, вот я пришёл в монастырь, кто будет моим духовником?»

С отцом Лонгиным мы пошли к старцу Кириллу (Павлову). Отец Лонгин мне говорит: «Ты не обижайся, если тебя старец не благословит. Тут из 30–40 человек одного принимают в Лавру. Если он не благословит, ищи себе другой монастырь, я тебе не смогу помочь». Без благословения отца Кирилла в Лавру тогда никого не брали. Берёт меня за руку, и ведёт к батюшке, у него был приём. Я стою в притворе, а в келье отец Лонгин ему говорит: — Тут ма… — Я знаю, пусть македонец остаётся в Лавре, — сходу сказал прозорливый отец Кирилл. А он меня ещё даже не видел. Так я и остался в Лавре на несколько месяцев.

Наш Владыка в то время был экономом Лавры, мы подружились. А когда его назначили игуменом Валаамского монастыря, он меня спросил: — Хочешь на Валаам? — Да. — Пошли к отцу Кириллу. Ещё не зашли к нему, он опять говорит: — Пусть македонец уезжает на Валаам. — Ты услышал? — Да. — Поехали.

Вот так я попал на Валаам 6 февраля 1993 года. В тот день был сильный мороз. Мы встали в 10 километрах от Гефсимании, Владыка говорит: «Выходи на берег». Я вышел — а берега нет… У Владыки был чемодан на колёсиках. Я его несу, только поставил, он, … фью-ю … и, покатился по льду! Лёд прозрачный такой, ветер сильнейший. Я же из Македонии, льда в жизни не видел, по нему никогда не ходил, а тут первый шаг, и чемодан по льду поехал… Я упал, смотрю, рыбы подо мной плавают. Только встал, ветер опять сбил меня на спину… Чемодан уже на сто метров вперёд укатил! Чувства были выше религиозных (смеётся).

А когда я впервые зашёл в алтарь нижнего храма собора, у меня возникла мемория (лат. memoria — память. — прим. ред.). Я вспомнил, что в детстве во сне видел этот храм: внутри его, на Горнем месте справа, было написано моё имя, как меня звали в мiру. И ясно вспомнил этот алтарь, вспомнил и голубые купола собора. Так что Господь подтвердил, что Валаам должен стать местом моей жизни.

А когда приехали мои родители, на день прославления Валаамской иконы Божией Матери, они привезли фотографию могилы старца Панкратия, который подвизался в Македонии.

В Македонии очень много обителей. Сама страна очень маленькая по территории, где-то 250 км в диаметре, но в ней находится около 500 монастырей. Македония — Евангельская страна. Апостол Павел четыре раза проходил через неё. Во многих из этих монастырей мне довелось побывать, а в монастыре, где похоронен схимонах Панкратий, валаамский подвижник, я не был. И родители, чтобы меня утешить, сфотографировали могилку этого старца и привезли с собой фотографию. Смотрю на неё, читаю, там написано: «Валаамский беженец схимонах Панкратий преставился 6 февраля в 1949 году». И я приехал на Валаам 6 февраля в 1993 году, в день кончины этого великого подвижника.

Он прославился старчеством, у него было очень много духовных чад в Македонии. Я уверен, он молился за мой народ. По его молитвам я и попал на Валаам. И по его святым молитвам образовался такой духовный мост между Валаамом и Македонией.

Потом я благоукрасил ему могилу белоснежным македонским мрамором, из которого сделаны Валаамская икона Божией Матери на Светлом острове, икона часовни перед Славянской гостиницей и икона на Спасо-Преображеском соборе (снаружи), рядом с бюстом Святейшего Патриарха Алексия.

— В первые годы своей жизни на Валааме, Вы были пономарём, рухольным, ризничим, расскажите про эти благословенные времена. Сложно было исполнять эти послушания в 90-е годы, когда у монастыря совершенно не было денег?

— Рухольным я был короткое время, два-три месяца. Это послушание было для меня очень приятным, я очень любил раздавать вещи братикам. И старался всем давать побольше вещей: свитера, ботинки, фуфайки, даже с подводных лодок куртки были. Рухольный склад был переполнен, на нём было всё, даже лодочные моторы. Все были одеты довольно неплохо, и Господь давал ещё больше. Кто-то нам даже шубы пожертвовал.

У нас в монастыре был один брат, он как-то мне говорит: «Батюшка, у меня в мiру есть жена, дети, можно я им подберу что-нибудь?» «Да, пожалуйста», — отвечаю. Он подбирал, подбирал, очень много коробок подобрал. Я спрашиваю: А как мы это всё переправим на материк? — Корабль закажу (смеётся).

Капитан Василий Арсентьевич Фокин, Царствие ему Небесное, однажды спрашивает: «Отец Мефодий, у Вас лезвия есть?» А я не знал, что такое лезвия, говорю: «А сколько Вам килограмм нужно?» (смеётся).

А потом я был ризничим… по 14–16 часов находился в храме, в алтаре. Это не